19 мая
Хотя я в меру разума и сил
Судьбу свою клонил к увеселению,
У Бога я подачек не просил,
А сам он не давал их, к сожалению.
Игорь Губерман
Находится в стадии написания
В разных главах этих „МемуАриков“ я упоминаю, что работал на радио „Немецкая волна“, что-то делал для русских редакций „Би-Би-Си“, „Радио Свобода“, писал для русскоязычных газет во Франции, США, Канаде и т.д. Но путь мой в журналистику и публицистику был, как пелось в одной старой песне, „и далёк, и долог“ по той простой причине, что стать профессиональным журналистом в СССР я не хотел. Хотя сочинения писал обычно на „пятёрки“. Когда поступал в Свердловский медицинский институт, то сочинение написал на „отлично“, а экзамен по устному русскому языку чуть не завалил. В билете попались идиотские вопросы о датах написания каких-то патриотических произведений советских авторов. Поставив мне абсолютно незаслуженную оценку „хорошо“, экзаменатор с укоризной заметил: „Не ожидал этого от вас, ведь ваше сочинение было признано лучшим изо всего потока абитуриентов“. Вылетев из института и попав в армию (о чём я уже писал в „Бредисловии“), я пописывал в армейскую газету. Позже чуть было не стал штатным сотрудником газеты в Ханты-Мансийске, название которой не помню. Я тогда работал в городском Дворце культуры массовиком-затейником и режиссёром детской студии народного театра. Возвращаясь из командировки в Тюмень на самолёте, разговорился с соседом по креслу. Он долго расспрашивал меня о том и о сём, а потом представился. Оказался вторым секретарём Ханты-Мансийского обкома комсомола. Предложил должность зав. отделом писем областной газеты. Я обещал подумать. Прислал в качестве пробы пера фельетон на животрепещущую тему – о безобразиях при приёмке осетра, муксуна, нельмы, сосьвинской селёдки и менее ценных рыбных пород. Меня поблагодарили и предложение сняли. „Клеветон“, разумеется, не напечатали. Вернувшись с Севера в Свердловск, я принёс его в нашу главную газету „Уральский рабочий“. Фельетон посмотрели, вычеркнули больше половины текста и посоветовали пойти учиться на факультет журналистики. Декан журфака был большим приятелем моего хорошего знакомого. Мы встретились вчетвером – три мужчины и одна бутылка водки – и декан по-дружески отсоветовал мне показывать образцы совместного творчества моего острого ума и моего же чувства собственной безопасности. Именно в тот вечер я решил, что на советской журналистике должен поставить Маген-Давид (это то же самое, что крест, но у иудеев).
Но в Израиле „Щит Давида“ перекочевал на грудь, и я принялся точить зубы о проделки советской власти в только что открывшемся журнале „Клуб“. Когда туда приехал из Франкфурта корреспондент эмигрантского журнала „Посев“ Юрий Чикарлеев, он предложил мне написать для них пробную статью. Статья была принята, мне предложили стать собкорром в Израиле. Заодно Чикарлеев организовал из наименее разбирающихся в эмигрантских делах группу НТС. Я стал её руководителем. А после Войны Судного Дня эмигрировал дальше, в Германию, о чём тоже уже писал. Параллельно с основными работами и раздачей антисоветской литературы писал статьи в „Посев“, улучшал свой стиль. На одной из ежегодных „Посевских конференций“, за которыми скрывались съезды членов НТС, был замечен редактором Восточно-Европейского отдела радиостанции „Немецкая волна“ Теодором Арнольдом и осчастливлен предложением писать и для них. Что давало больше денег, чем работа автослесарем или поваром.
Интернета тогда ещё не было, поэтому все свои материалы я печатал на машинке, потом наговаривал на плёнку и отсылал кассету и текст в Кёльн. Сначала всё было ничего, но моя писанина понравилась, мне увеличили лимит и я стал посылать статьи едва ли не через день. Но каждый манускрипт подвергался редактуре. Если это было возможно, редактор, внеся изменения и поправки, шёл с кассетой и манускриптом в студию записи, где вместе с техником вырезал то, что считал лишним. А если резать нужно было „по живому“ или что-то добавить – мне звонили и просили приехать в Кёльн на перезапись. Я прыгал в машину и ехал. Занимали такие поездки целый день: пока проедешь эти 220 километров от Оффенбаха, пока обговоришь всё с редактором, исправишь манускрипт, запишешь новый текст на плёнку и сведёшь всё в одну передачу, пока доедешь до дома – вечер. Со временем поездки участились настолько, что пришлось покинуть и Оффенбах, и редакцию „Посева“ и переехать в Кёльн. Не очень-то и хотелось мне переезжать: гессенские немцы мягче и дружелюбнее, чем немцы Северного Рейна, но работа есть работа.
Было мне в ту пору без малого тридцать три года, и за годы работы на „Волне“ наделал я массу ошибок – если смотреть на свои поступки из глубины нынешнего пенсионного возраста. Первой был отказ стать штатным сотрудником русской редакции. В то время в русскоязычную редакцию брали только на должность переводчика-диктора, а сидеть ежедневно на одном и том же месте мне не хотелось. Да и хороший свободный сотрудник мог без особых проблем заработать не меньше. Разницу составляли социальные льготы „штатных“ и их пенсия, но до пенсии, казалось, перед тобой ещё вся жизнь. Вторая – я не учёл, что руководство радиостанцией и редакцией – чиновники от журналистики и подходить к ним необходимо в костюме и светлой рубашке с галстуком. А я ходил в джинсах, куртке и рубашке с воротничком нараспашку. Я очень любил встречаться с интересными людьми и делать с ними интервью. За годы работы таковых накопились многие дюжины. Из наиболее известных читателю имён назову федеральных канцлеров ФРГ Вилли Брандта и Хельмута Шмидта, первого президента России Бориса Ельцина, первого президента Азербайджана Абульфаза Эльчибея, Католикоса всех армян Вазгена I, самого могущественного человека США, председателя АФТ-КПП Джорджа Мини, сенатора США Генри Джексона, Владимира Буковского, Александра Гинзбурга, Эдуарда Кузнецова, Владимира Максимова, Василия Аксёнова, Александра Галича, Анатолия Гладилина, Виктора Некрасова, Оскара Рабина, Эрнста Неизвестного, Эдуарда Зеленина, Олега Целкова, Олега Ефремова, Валентина Плучека, Георгия Товстоногова, Алексея Германа-старшего… Это даже не десять процентов от общего числа моих именитых собеседников, а менее именитым и вообще несть числа.
Сидим как-то раз с Александром Лессиным на вечернем дежурстве. Я получаю новости из центральной редакции, сортирую, перевожу на русский, утверждаю у дежурного редактора и несу в студию, Лессин вещает их в эфир. Вдруг в очередной доставке читаю о том, что Президиум Верховного Совета СССР лишил советского гражданства Ростроповича М.Л. и Вишневскую Г.П. Тут же набрал номер Ростроповича в Париже, выяснить реакцию. Оказалось, Мстислав Леопольдович и Галина Павловна об этом ещё ничего не знают. Быстренько договорился об интервью, сообщил редактору – и в путь. Через пять часов, около полуночи, я был уже у них дома на авеню Фош. Ростропович был как всегда деликатен даже в этой неожиданной для себя неприятности, а Вишневская, зная, что каждое её слово пойдёт в эфир, не отказала себе в удовольствии высказать о советской власти вообще и об Указе в частности всё, что думала. Думала она о Софье Власьевне ничуть не лучше меня, а я думал плохо.
Закончив разговор часа в два ночи, я тут же выехал обратно в Кёльн, два раза останавливаясь для того, чтобы выпить пару чашек кофе для бодрости. Рано утром был в редакции, пошёл в студию, вычистил интервью от неизбежных „э“ и „мэ“, записал начисто, напечатал сопроводительный текст и отправился на боковую.
Прошло, кажется, недели две с гаком. Как-то утром раздаётся у меня телефонный звонок. Вызывают в редакцию. Приезжаю. Ничего понять не могу: все хихикают. Дождался редакционной летучки. Показывают мне письмо слушателя. Надо сказать, что в те времена письма слушателей доходили редко, да и то чаще всего ругательные. Одобрительные кидали в ящик где-нибудь в Западной Европе. А тут письмо в редакцию адресовано „ФРГ. Кёльн. Немецкая волна. Артуру Вернеру“. Конверт распечатан. Взял я письмо и читаю приблизительно такой текст: „Господин Вернер! Какое право вы имеете что-то писать о Ростроповиче? Ведь или вы сами, или ваши родители загоняли родителей Ростроповича в газовые камеры!“ И далее в том же духе. Сбили уважаемого читателя фамилии, обе звучащие не по-русски, и решил он, что я – потомок нацистов, а Ростропович – еврей. Понял я, почему вся редакция ухохатывалась. Позвонил я в Париж Ростроповичу, он тоже получил изрядное удовольствие.
Хвалить себя, разумеется, занятие приятное. Но не вправе не рассказать и о моём главном ляпе. С театром и кинематографом я был знаком неплохо, даже с театром оперы и балета, где несколько лет подрабатывал артистом миманса. Любил классическую музыку, советские песни (разумеется, не все) и джаз. А вот современная музыка была для меня искусством инопланетным, так как в Израиле и в Германии мне как-то не довелось с ней познакомиться. Пока в один летний день не послали меня в Гамбург, на какой-то международный конгресс композиторов, где я должен был взять интервью у Альфреда Шнитке. Интернета для обычных людей тогда ещё не было, поэтому я пошёл к Елене Варгафтик и получил у неё достаточно информации о будущем объекте встречи. Записал я заодно и пару вопросов, ответ на которые Лена как редактор культурных программ хотела получить от Шнитке.
Приехал я в Гамбург, получил пресс-аккредитацию. Пошёл на фестиваль. Честно отсидел до обеденного перерыва, слушая доклады о музыке на нескольких языках. В перерыве вышел на охоту. Перерыв был, если не ошибаюсь, двухчасовым, поэтому после общего обеда в кантине все вышли на свежий воздух и разбились на могучие кучки. О Шнитке к тому времени уже много писали и вещали, его фотографии украшали страницы больших журналов, поэтому отыскать его чисто физиономически особой трудности не представило. Вскоре объект обнаружился беседующим с мужчиной и женщиной неизвестного мне происхождения. Подойдя поближе, я понял, что говорят по-русски. Я покрутился неподалёку с полчаса, в надежде, что беседа кончится и я поговорю с Шнитке с двух глаз на два. Но и по истечению отмеренного мной времени компания не расходилась. Набравшись необходимого журналисту нахальства, я подошёл к группе, поздоровался и представился, объявив Альфреду Гарриевичу, что хотел бы взять у него интервью для восточноевропейской редакции „Немецкой волны“. Выяснилось, что все трое с передачами этой радиостанции знакомы. Спутники Шнитке мне тоже представились. Женщину звали Софья Губайдуллина, мужчину – Эдисон Денисов. Как вежливый интеллектуал, я сказал „очень приятно“, и это – увы»! – было моей единственной реакцией. Вскоре началась вторая половина рабочего дня, все разошлись по своим местам. Уже вечером, после ужина, мы со Шнитке пошли в присмотренный мной заранее пустой кабинет, я задал ему все имеющиеся у меня вопросы, он ответил, я его поблагодарил и мы распрощались. Помню, что он намекнул мне на возможность поговорить с его коллегами, с которыми я только что познакомился, но мой не пострадавший от музыковедения интеллект на этот намёк просто не среагировал. Ночлег в командировке оговорён не был, и половину последующей за интервью ночи я опять провёл за рулём.
Утром интервью было переписано с кассеты на плёнку, расшифровано и отнесено мной к редактору, уже упомянутой Елене Варгафтик. Стыжусь признаться, но я был горд как петух, нашедший ячменное зерно – интервью и на самом деле получилось насыщенным и интересным. И горд я был до тех пор, пока, описывая Лене свои впечатления, я не упомянул имена тех двоих. Варгафтик (литературный и театральный критик, выпускница ЛГИТМИК‘а) изменилась в лице, сделала долгую паузу, вздохнула и объяснила мне, кто такие Софья Губайдуллина и Эдисон Денисов. Я почувствовал себя как ангел, падший из рая в выгребную яму. Слава Б-гу, Лена никому не рассказала о моём позоре, но с тех пор я зарёкся ездить на конгрессы музыкантов.
Но на другие мероприятия я, конечно, ездил постоянно – волка ноги кормят. Где-то в конце семидесятых какой-то университет Германии (города не помню) пригласил к себе лучших бород мировой славистики на симпозиум по творчеству Льва Толстого. Штатные сотрудники занимались, в основном, на своих рабочих местах переводами и передачами, записями следующих программ и дежурствами у пишущих машинок. Поехал я, на сей раз заранее оформив командировку на два дня из трёх. Было очень интересно. Профессора, претендующие на знание каждого написанного великим графом слова, собрались со всех континентов. Они рассказывали о таких деталях, которые, казалось, трудно увидеть даже под электронным микроскопом. Были, разумеется, и советские, и не только из МГУ. Так что было с кем познакомиться и поговорить. Даже с микрофоном. Тема докладов первой половины второго дня называлась, если не ошибаюсь, „влияние французского языка на творчество Толстого“. Поскольку очень многим присутствующим специалистам было что сказать, доклады и дебаты до перерыва на обед и отдых не закончились. Обед был в университетской столовке, все сидели более или менее рядом. Наш стол вмещал, как минимум, едоков двадцать. Естественно, что дебаты не прекратились и за столом. И тут мне заскочила в голову игривая мысль этих самых профессоров разыграть. Как бы мимоходом, в более или менее случайно возникшую паузу, я заметил, что неплохо было бы и поговорить о влиянии на творчество великого русского писателя и немецкого языка. Возникло недоумённое молчание. Седобородые и лысоголовые внимательно посмотрели на мальчишку лет тридцати пяти и кто-то вежливо спросил, где я, прошу прощения, заметил следы немецкого языка?
К вопросу я был, естественно, готов и кинул на стол единственную карту - Пьера Безухова. Заявив, что выписанный Толстым характер героя показывает своего рода его отчуждение от всех светских интриг окружающего общества. А фамилия „Безухов“ происходит не от отсутствия уха у самого Пьера или его родителей. А от немецкого Besuch, что означает „гость“. Тут началось что-то невообразимое: у моей „теории“ оказалось несколько сторонников и масса противников. Уже через две-три минуты меня забыли, и учёные с учёным же видом принялись обсасывать брошенную кость. „Раскусили“ меня с первой минуты только советские „толстоведы“, которые выставили в моём направлении кулаки с поднятыми большими пальцами. Наших провести на мякине намного сложнее. Впрочем, я и не старался. Я-то знал, что в подкинутой теме нет ни буквы правды.
Встреча с Эдуардом Шеварднадзе
После интервью с Борисом Ельциным и другими политиками попросила меня редакция выйти на Эдуарда Амвросиевича Шевардназдзе, тогдашнего правителя Грузии. В те первые годы кажущегося освобождения России я уже был аккредитован в Москве как корреспондент „Немецкой волны“. Сходил я в посольство Грузии, поговорил с пресс-атташе и попросил его устроить мне такую встречу. Дипломат был человеком очень доброжелательным и уже дней через десять всё было согласовано. Билет на самолёт купил я тоже через посольство – единственный тогда рейс Москва-Тбилиси был раскуплен на недели вперёд, но у посольства была, разумеется, своя бронь. В аэропорту меня должен был встретить представитель администрации Президента в „Президентском зале“ и оттуда увезти прямо к боссу. А после встречи с Шеварднадзе мой хороший приятель, пригласивший меня остановиться у него, получал право распорядиться мной по своему усмотрению.
За два часа до отлёта я приехал в аэропорт Домодедово и, как иностранный журналист с карточкой, через зал VIP, который тогда назывался „депутатским“, переправлен в самолёт и усажен в первый ряд.
Несмотря на то, что самолёт набили до отказа, место рядом со мной у окна осталось свободным. Все расселись по местами, застегнули пряжки ремней и приготовились к отлёту, как нас призвали стюардессы. Но самолёт по-прежнему стоял с выключенными моторами. Через какое-то время под нами раздался громкий стук молотка или молотков. На абсолютно естественный вопрос вышел второй пилот и объяснил, что якобы при загрузке багажа что-то погнули и сейчас эту мелочь приводят в порядок. Мелочь оказалась упорной и не приходила в порядок часа два. Очень хотелось встать и выйти из полуразвалившейся „Тушки“ компании „Домодедово“ ещё прижизненно. К тому же, усиливающееся чувство голода буквально выгрызало собственные внутренности. Но мысль о Тбилиси, об интервью с Шеварднадзе, о котором я когда-то писал в журнале „Посев“ и вернувшаяся с приездом в СССР надежда на „авось“ оставили меня в кресле.
В один показавшийся прекрасным момент стук внизу прекратился. Затем взревели двигатели, нас оттащили за хвост самолёта поближе ко взлётной полосе и с без малого трёхчасовым опозданием Ту-154 поднялся в воздух. Немедленно после набора высоты одна стюардесса выволокла тележку с горячими сардельками, и я немедленно прикупил пяток с хлебом и горчицей. А её коллега выкатила другую тележку, с напитками. Напитки были одного ассортимента и назывались „водка“. В ожидании встречи я, разумеется, отказался, а остальные пассажиры (почти на 90% мужчины, как бы сейчас сказали, кавказской национальности) не побрезговали. Водки было хоть запейся, и примерно через час-полтора пассажирский самолёт напоминал в прямом смысле слова место слёта грузинских алкоголиков и наркоманов. Смрад от табака и гашиша клубился по всему салону, вентиляция не справлялась. От туалетов доносились крики, по языку непонятные, но по сути явно означающие какие-то разборки. А тут ещё какой-то обкуренный пассажир принялся делать стюардессе комплименты типа „Слюшай, пайдом в туалэт вмэстэ“. Стюардесса было явно среднего возраста, но кавалер этого не замечал, равно, как и резкого её отказа разделить романтические чувства. Обиженный кавалер попытался тут же перейти от слов к телу. Кавказские джигиты с интересом наблюдали за схваткой своего „горняка“ c русской бабой. С помощью коллеги стюардесса вырвалась и убежала к пилотам, откуда не выходила до самой посадки. Прокатившись по ВПП, лайнер подрулил к аэровокзалу, но двери не открывал. Минут пятнадцать все сидели и старались понять, в чём дело. Стюардесса из отсека экипажа не выходила, объяснить было некому. Потом одновременно открылись передняя и задняя двери, и в салон ворвался милицейский спецназ Грузии – вооружённые автоматами бойцы в масках и с собаками. Вместе со всё ещё заплаканной стюардессой они начали проходить от ряда к ряду в поисках дебошира и насильника. Но свершилось чудо: во всех креслах сидели трезвые усатые, небритые кролики с потупленными глазами и проглоченными языками. Естественно, что опознать своего мучителя в серо-чёрной массе не смогла, и примерно через полчаса все пассажиры вышли вслед за спецназом. Меня выпустили первым. Но дежурный по аэропорту сообщил, что встречавший меня уже уехал и просил меня позвонить по уже известному телефону для назначения новой встречи. С приятелем Гией мы уехали к нему домой.
На следующее утро я позвонил пресс-секретарю Президента в самом начале рабочего дня. Он сообщил, что Эдуард Амвросиевич долго ждал и, только узнав о большой задержке рейса, уехал домой. Как только он появится на работе, обещал секретарь, ему будет немедленно доложено о приезде корреспондента „Немецкой волны“, но в полдень в Тбилиси начнётся демонстрация и Президент должен будет на неё пойти. Так что принять меня он может не ранее вечера.
Но во время завтрака с Гией раздался телефонный звонок. Помощник Шеварднадзе доложил, что, узнав о моём приезде, шеф сказал: „Неудобно заставлять журналиста сидеть без дела весь день“ и распорядился послать за мной машину немедленно. Помощник спросил адрес, и минут через двадцать машина уже везла меня в Президентский дворец.
Встретили меня очень вежливо, осмотрели внимательно, сумку с магнитофоном попросили открыть. Хотя мне бросилось в глаза, что сотрудники охраны были больше телохранителями, нежели сыщиками. Затем проводили в кабинет, где господин Шеварднадзе не счёл для себя унижением подняться мне навстречу. Мо поздоровались, я попросил прощения за вчерашнюю задержку, рассказал Эдуарду Амвросиевичу примерный план интервью и достал магнитофон. Большой политик и прекрасный дипломат, которого в Германии считали равным Хансу-Диттриху Геншеру, оказался великолепным собеседником и ответил на все вопросы, даже острые. После работы нам принесли кофе, и господин Шеварднадзе пригласил меня поехать с ним на митинг. Разумеется, я согласился. Во время кофепития Шеварднадзе, в свою очередь, задал мне несколько вопросов, касающихся моей биографии и знания русского языка. Я ответил и, в разговоре о моих статьях, упомянул, что когда-то опубликовал в журнале „Посев“ статью о том, как в 1972 году Шеварднадзе сменил Василия Мжаванадзе на посту Первого секретаря ЦЛ КП Грузинской ССР. Шеварднадзе на минуту задумался и вдруг сказа: „Я читал эту статью. Но, кажется, она была подписана другой фамилией“. Моему изумлению не было границ – ни при какой погоде я не мог предположить, что кто-то может не только помнить статью, напечатанную в эмигрантском журнале более двадцати лет назад, но и фамилию её автора. Пришлось открыть герою редакторскую тайну: если в одном и том же номере печатается несколько статей одного и того же автора, то полным именем и фамилией подписывают только одну. Вторую – инициалами, а остальные – псевдонимами. Я хотел было взять себе грузинскую фамилию репрессированного поэта Тициана Табидзе, но главный редактор предложил фамилию также репрессированного поэта Паоло Яшвили.
На митинге я, разумеется, встал подальше от Шеварднадзе, а после митинга поехал к Гие. Хорошее впечатление от тогдашнего лидера Грузии осталось и по сей день. В отличие от моей первой поездки в независимую Грузию времён Звиада Гамсахурдиа ранним летом 1991 года.
Тогда в Тбилиси (да и по всей Грузии) стрельба из автоматов и пулемётов была привычным фоном. Центральные улицы города напоминали ленинградские после блокады, с тем отличием, что при обстрелах опасными были обе стороны. Большинство ресторанов и кафе было закрыто из-за нехватки продуктов. Да что там рестораны – в городе было практически невозможно купить буханку хлеба или лаваш. Мои приятели устроили небольшое грузинское застолье. Было мясо и вино. Были овощи с собственных огородов. Не было хлеба. Мы с Гией и Ираклием объездили полгорода, но сумели раздобыть только несколько белых булочек и какую-то сладкую выпечку. Ужин проходил под нечастую, но от того не менее неприятную стрельбу из автоматов несколькими кварталами дальше. На следующий день за мной заехал тогдашний приятель, председатель федерации спортивных журналистов Грузии с парой коллег и повёз меня в какой-то знаменитый ресторан в пригороде Тбилиси. Как и следовало ожидать, вино, еда и зелень были выше всяческих похвал. А вот поданные ко всем яствам лаваши – ниже. Официант пояснил, что ресторан вынужден печь их сам, не имея ни специальной печи, ни хорошей муки. Летел я тогда в Тбилиси для интервью со Звиадом, но у него времени не оказалось, и принял меня премьер-министр гамсахурдиевского правительства Тенгиз Сигуа. На основные вопросы мои он ответил, но был осторожен и нервозен настолько, что говорить с ним на другие темы не было ни малейшего желания. А через несколько месяцев правительство Гамсахурдиа пало вместе с премьером.
Одной из самых ярких личностей третьей четверти XX – начала XXI века, несомненно, можно назвать Татьяну Анатольевну Тарасову. Блестящий тренер, хореограф и постановщик спектаклей под названием „фигурн...
На чемпионате мира среди юниоров 2012 года в Минске работала самая титулованная белорусская биатлонистка, серебряный призёр ЗОИ-1994 в Лиллехаммере, а ныне журналистка Светлана ПАРАМЫГИНА. Почитайте и...
Hа чемпионате мира среди юниоров 2012 года в Минске работала самая титулованная белорусская биатлонистка, серебряный призёр ЗОИ-1994 в Лиллехаммере, а ныне журналистка Светлана ПАРАМЫГИНА. Прочитайте ...
Когда ездишь на чемпионаты много лет подряд, то в какие-то города обязательно приезжаешь не впервые, и при виде Дворца спорта возникает впечатление deja vu – я это уже видел....
Ещё несколько лет назад человека, высказавшего предположение о том, что в Беларуси может состояться чемпионат мира по фигурному катанию, немедленно отправили бы в Москву. На обследование в институт Се...
До первого в истории белорусского фигурного катания чемпионата мира среди юниоров остались считанные дни. Закончился срок подачи заявок, составлены списки участников. Юные спортсмены и спортсменки буд...
Советская пропаганда приучила нас считать, что настоящие мужчины – это те, кто играет в хоккей. Наверное, не все, потому что кто-то из настоящих мужчин играет в футбол. В таком случае можно предполож...
Наступила зима и, вместе с ней, сезон зимних видов спорта 2011/2012 гг. До Олимпийских Игр 2014 года осталось три чемпионата Европы и два первенства мира. Кто же будет главными фигурами на шахматной д...
На дворе осень. Золотая, серебряная, бронзовая и просто листопадная. Докатились до финала этапы юниорской серии Grand Prix ISU, в разгаре соревнования спортсменов, вышедших из детского возраста....
Как обычно, в предпоследнюю неделю сентября, баварский курорт Оберстдорф уже в сорок третий раз принимал у себя участников международного турнира по фигурному катанию – фигуристов, тренеров, хореограф...
Copyright © wer-art.com 2006 | При полном или частичном воспроизведении материала гиперссылка на wer-art.com обязательна.